Подготовила Галина РОЗЕНШТЕЙН
29.10.2025 г.

«Священник и отец 11 детей Сергей Вайда погиб в зоне СВО при спасении раненого бойца. По представленным данным, священник служил командиром инженерного батальона. В момент гибели он находился на Херсонском направлении.

К вопросу о погибшем отце Сергии – отце 11 детей. Вернее, о его пастырском долге. Священник идёт в зону боевых действий, слагая свое послушание: блистанье стальных лат оттенило бледный отблеск сусального золота наперсного креста на чёрном подряснике.

Все, кажется, просто. Уверен, что наши «урапатриоты» в восторге, а либеральная общественность, да и некоторые домашние (приходские) батюшки, говорят, что так ему и надо или что он совсем дурак. На деле все может быть гораздо сложнее. Может, он поступил по примеру апостола Павла? Влез в структуру, чтобы там иметь возможность приводить людей ко Христу. Тем самым, кстати, не нарушил заповедей священства (не проливать кровь). Напомню: начальник инженерной службы батальона – должность, которая не предполагает ношения оружия даже в бою. Он строит ребятам столовую, блиндажи, туалеты, смотрит, чтобы ничто не падало на их многострадальные головы, когда они в лазарете. При этом он присаживается им на уши в режиме 24/7 – чем, собственно, священник и должен заниматься.
У меня три офицера в полку учились в семинарии – они дел Церкви делают больше, чем среднее благочиние из пятидесяти священников. Конечно, такая физкультура не для всех: если священнику больше 60 лет, если он молодой, но лапушка домашний, нечего ему делать с солдатами. Он только всё испортит. А отец Сергий был лев. Если обстановка была такая, что даже командиру батальонного уровня пришлось людей спасать – моё ему почтение. Не сбежал, не заныкался. Отработал на 200 процентов.

Присаживайтесь, дорогие друзья, сейчас я расскажу вам не сказку, но быль. Жил да был будущий новобранец. 24 года был узником (как граф Монте-Кристо, но не граф Монте-Кристо), сидел сиднем в сидельне и высидел. Контракт он заключил, чтобы дети могли и им гордиться. Немного, но храбро воевал и получил свой билет домой. Билет был в виде крупных и мелких осколков мины. Крупный порвал ему живот, да так, что печень «лопнула», мелкие дошли до лопаток, где передумали вылезать, решив остаться насовсем. Поехал на лечение в какую-то ботанскую академию в Питере. Там его нашёл старый «друг», они сняли номера и начали пировать. Взволнованная отсутствием телефонных звонков дражайшая половина угораздилась найти телефон лекаря, чтобы упрекнуть того во врачебной халатности. Она била не в бровь, а в глаз. Лекарь телефонировал пациенту. Бывалый арестант не брал с незнакомых номеров, но здесь его жизненный опыт сыграл против него самого. Фатально. Лекарь ведь был напуган. В его практике было два прецедента: один пациент был так околдован зеленым змием, что попал под колесницу прямо посреди белого дня, а другой просто упал мертвым во хмелю. Третий случай стал бы не совпадением, а закономерностью. Лекарь дал вольному волю, в связи с чем наш герой стал очень интересным для ВП (военной полиции).
Наш ратоборец знал, что правды в миру не сыскать, в этой связи он умудрился быстрой целеустремлённой рысью добраться до своего полка, справедливо полагая, что дальше войны его уже не сошлют. Удручённая пассия весь свой пыл теперь тратит на устранение катастрофических последствий своего единственного звонка. Теперь эта прекрасная дама должна превратиться в телефонного террориста, чтобы вытащить своего рыцаря из осаждённого замка. А рыцарю всего-то оставалось получить бумажку, что доходяги в армии не нужны, и уехать домой насовсем. Я спросил у страдальца, сделал ли он хоть какой-нибудь мало-мальский вывод. Ответ меня порадовал: надо меньше пить.

Сегодня меня защищало сразу 4 человека! Офицер и трое рядовых. Из них двое близнецы! Они работают на багги в вечной паре: один за рулём, другой стоит сзади и отстреливается от дронов. Что меня порадовало больше всего. Несмотря на то, что мы много бегали от подвала к подвалу, они нигде ни разу не разделились. И везде болтали и рассказывали друг другу какие-то истории, как будто сто лет не виделись. Им вообще никто не был нужен, хотя мы облазили весь их полк. А когда в одном месте нам сообщили о засаде, мы разделились: офицер остался рядом со мной, один рядовой пошёл с подъезда, а один из близнецов по найденной рядом лестнице тихонько полез в окно. Нужно было видеть выражение лица его брата. Тот держал ему лестницу и буквально подбуксовывал, чтобы ломануться вслед за ним. И не успокоился, пока не влез. Запрыгнул в окно, как Гойко Митич на дерево. А я даже помолиться забыл.

Сегодня отправил две роты. Настоящие львы, оба командира – мои друзья здесь, единственные, а сфотографировать их я не смог – побоялся, такая примета.
Одному 24 года, а уже командир)) Классный парень, красивый, умный. Тут очень много талантливых молодых офицеров – сложные времена рождают сильных людей.
Мое кадило, кропило, кандию и иконы в пакетах возят за мной офицеры на квадроциклах)) у меня таких много)).

Безымянный одинокий холм с обильным лесом наверху и выпиленным «под ноль» подъёмом. Стоим в тени деревьев (конспирация запредельного уровня), ждём транспорт и смену. Подъезжает «Урал», ребята спрыгивают с борта, сбрасывают вещи. Некоторые с подвязанными руками, некоторые с палочкой и даже на костылях. Последних спускают. Почти все слезли, остался парень на двух костылях, нога в аппарате Елизарова или чем-то подобном. Ребята спрыгивают, в темпе хватают вещи – как назло, старшина крикнул строиться. Парня, конечно, все забыли, но он уже привык и начинает пристраиваться для сползания. Я пользуюсь привилегиями даже в строю, по крайней мере даю всем понять, будто пользуюсь. Ломлюсь к нему, успеваю, протягиваю руки и спускаю подмышки с почти двухметровой высоты. Получается легко – он ничего не весит; благодарит и прыгает, как Джон Сильвер, в строй.
Прошла неделя. Я уже обжился в своём полку. Дождь, который шёл всего пару часов, превратил твердый гранит чернозёма в овсяную кашу. Ноги утопают в жиже, грязь на каждом ботинке весит тонну и не желает счищаться даже о железные прутья, которые вкопаны у каждой нашей норки (вход в укрытие). Столовый блиндаж («блинчик») глубок как погреб, лестница крутая, больше 45 градусов. Выхожу из блиндажа последним, впереди меня парень на двух костылях. Думаю, что подстрахую, если будет падать. В мужском обществе не принято просить помощи и (самое подлое, трусливое и гадкое) не принято её предлагать. Но я ж батюшка, а это другое. Он узнал меня моментально, а я забыть забыл ту встречу – это было в другом полку. Короче, он не мальчик, но муж. Немец, бывший пауэрлифтер, бывший мусульманин, сейчас старообрядец, живёт в Германии, фамилия китайская (дед китаец), жена француженка, четверо детей, говорит по-русски – родители русскоязычные. Забыл, он ещё и физиотерапевт. Где бы ещё познакомились)).

Крайний слева Джига (от ред. – речь идёт о написанной на передовой, между боями, картине). Он нашёл в разрушенной пятиэтажке расстроенный баян. Умудрялся исполнять так, что люди плакали. Китаец, например, вспомнил маму, дочь и любовницу (странная подборка, но тут и место странное). Потом у Джиги был приказ завести группу в точку, где три пулемёта пристреляли площадку. Это как три жулика на бильярдном столе. Бильярдными шарами в этой игре были люди, все шары в одну лунку, целая гора. А Джига был как святой, добрый, как ребёнок. Он не повёл группу в лобовую атаку. Но теперь его нет.
Лис (второй слева) был хорошим командиром взвода, но другом он был ещё лучшим. После второго БЗ он перестал носить броник и каску, всех удивлял своей храбростью. Но теперь его нет.
Китаец (третий) – единственный из компании интернационалист, борец за русскую идею. Ему больше не надо искать напарников, чтобы тягать раненых из-под обстрела. У него такое огнестрельное в ногу, что его сейчас выгонят из армии и назад уже не возьмут. Но теперь он есть.
Я крайний справа. Нас рисует папа Китайца. Это значит, что мы все сможем друг друга узнать, когда придёт время. В новой жизни. Но теперь я есть.

Слева сидит капитан, который никогда и не думал им становиться. Он просто любил сражаться с врагом так, чтобы и самому стрелять, и чтоб по нему стреляли. Сейчас он возглавляет самое результативное подразделение штурмового полка, которое, по инсайдерской информации, должно вырасти ни много ни мало до 500 обучаемых лично им будущих тигров. А ещё у него есть свои личные танки и прочая полезная техника. В далеком 2014-м году он и не подозревал, что будет трудиться во славу МО РФ и, уж тем более, делать в нём какую-либо карьеру. Он, кстати, уже тогда верил в нашего Бога. И вот почему. В составе своей группы он короткими перебежками двигался по пыльной сирийской улице к ближайшему двухэтажному зданию – районной доминанте – для короткого отдыха от горячего полуденного зноя. Без всякого сопротивления они подошли к дому вплотную и по одному начали через окно запрыгивать на первый этаж. После минуты выжидательного молчания (чтобы понять, есть ли рядом заметившие их враги) бойцы расслабились и уселись отдыхать. Наш герой не был бы собой, если б не пошёл с экскурсией по этой потенциальной мышеловке. Любознательность одного спасла жизнь всем. На втором этаже перед ним сама собой открылась дверь в комнату, и он оказался нос к носу с обвешанной с ног до головы оружием туркой (*здесь и далее автор по свойственному его темпераменту употребляет этно-негативизмы) – первым на тот ярко-красный день представителем коммандос Турецкой армии. Турка была насквозь прошита очередью незевавшего нашего. Включаю перемотку. В доме оказалось 30 турок, когда они поняли, что для них начался заключительный эпизод сериала «Великолепный век», и их сейчас всех убьют, они вызвали на помощь броневик. Броневик въехал в угол дома и на свое несчастье открыл прямой огонь по нашим, за это его сразу сожгли. Когда все сельджуки кончились, наши ребята обвешались трофеями и ушли из дома. Из 12 в живых осталось шестеро.

«В 40 лет жизнь только начинается». Цитата из «Москва слезам не верит», которая мне в кои-то веки пригодилась. В прошлом месяце, обедая в полигонной столовой штурмового отряда, мне удалось-таки раскачать молчаливого, как вождь краснокожих, воина на отправления религиозного мероприятия. Когда заходили к нему в блиндаж, внимание одного моего юного товарища привлекла светящаяся заставка на телефоне – крупным планом лицо молодой красивой блондинки. Тот не приминул отвесить хозяину телефона комплимент – реакция нас не обрадовала. «Это, вообще-то, моя дочь». После таких фраз говорящий в качестве доказательства обычно достаёт нож и щедрой рукой выдаёт болтуну 20 ножевых в грудную клетку, первые два из которых, безусловно, потом будут признаны смертельными. Я пытаюсь опередить события, делаю «батюшкин» комплимент красоте девушки и выдаю претенциозный агрумент: действительно сложно, даже невозможно было представить, что у такой красавицы может быть такой уродливый папа. «Уродливый папа» смеется. Жизнь юного болтуна спасена, и он поспешно ретируется «по делам».
Меня угощают «чифиром», и поскольку я заложник амплуа «крутого мужика», приходится пить и нахваливать. Стол начинает ломиться, меня ставят перед фактом: у хозяина день рождения, рано отсюда я не свалю. Дежурные пожелания сменяются светской беседой, в ходе которой выясняется, что отмечаем круглую дату – 40 лет. Я уже захлёбываюсь в пожеланиях, а он что-то невесёлый – это дерзкий вызов моим компетенциям, ведь я должен его буквально вкачать хорошим настроением. А тут вон чего. Праздник-то со слезами на глазах: оказывается, из 40 зим 23 зимы (считай, полжизни) был на нарах. Вот это поворот. На моё удивленное «нифига вы Монте-Кристо», слышу упрек: «батюшка, да ты не видишь, что ли, что я весь «синий»?» Оценивающе оглядываю: рост выше среднего, худощавого телосложения, но крепкий, видно, что не дрыщ, и шустрый; светлые волосы коротко стриженной головы (мы это называем «спортик») растут ровно и чётко; действительно, «синий» весь – на пальцах, как у цыганки-гадалки, штук двадцать колец, но все «синие». В своё оправдание говорю, что все вокруг, исключая двух командиров и меня, в наколках, даже те, кто не сидел. Начинаем полировать извечную тему «о времена, о нравы». Выясняется, что он ещё и многодетный, жена шикарная, дети – котятки, а он что-то не туда едет. Вернее, ехал. Мечта жизни – реабилитироваться в глазах общества, начать все заново – сбылась. Старшая дочь (которая на заставке в телефоне) успешно сдала всё, что нужно, теперь студентка. Младшие одеты-обуты. Деньги платят, за ранения получил. Сейчас служит поваром, всегда у людей «той жизни» стол ломится конфетами, шоколадками, чаями-кофиями. Вся еда делается с душой и любовью. И, конечно, авторитет здесь он завоевал совсем другими средствами. Уходя, говорю фразу про 40 лет из того самого фильма, а он, уже улыбаясь, отвечает: «Я в этом уверен».

На улице Бекетова есть вторая улица Бекетова. Там нет гламурных магазинов и офисов, улочки, как ручейки, стекают в глубокий овраг, у цивилизации здесь руки коротки: чем дальше от основной дороги, тем сложнее ей давить на психику людей через их беззащитные уши и носы. Тенистые углы и проемы, предваряющие вход в эту двухэтажную Россию, иногда пытаются заявить о существовании второго, третьего, четвёртого ряда жилищ слабым эхом отечественного гангста-рэпа, ностальгического «Секторгаза» или (прости, Господи!) идола офисного планктона – рифмоплётчика Сергея Шнура. На светофоре звук работающего двигателя стал тише, и настойчивый, грустный голос (если есть термин лирическое сопрано, то этот лично я бы назвал романтический тенор) уверяет меня: «ты летящий в даль беспечный ангел». Но это не так. Песня не про меня, но знаю, про кого. Сознание на полном ходу врезалось в зазевавшуюся память.

Май в этом году на редкость холодный и сырой. На часах уже шесть утра, а выезд всё оттягивается. Сфоткались с ребятами: чтобы не нарушать традиции, отвернулись от камеры. Я присел на корточки, как «на дорожку». Готовлюсь спрыгивать с борта, подбегает Максим. Не знаю, как он мог опоздать: пересчитывались до этого раз пять. Бежит под музыку. Его набор приехал со строгого режима. Ребята южные: белгородские и курские. Если у нас в области сидят за пьяные убийства, то на юге традиционно – за наркоту. Среди этих нет наркоторговцев, они просто весельчаки, которые сами употребляли, доупотреблялись и попались. 40 человек поделились на две равномерные группы: бывшие милиционеры и бывшие разбойники. И те, и другие – сидельцы. Максим – негласный лидер разбойников. Поэтому мы с ним общаемся чаще.
Накануне все до часа ночи исповедовались и причащались. Ночь была короткой, в ней не было места сну. Сейчас он самый бодрый, бежит и приплясывает на ходу с автоматом в правой руке и блютузколонкой в левой под песню «когда нас понесут, не сорите цветами»)). Начинается мат – сразу переключает, чтоб меня не огорчать)) но все песни матерные, поэтому каждая звучит только до припева)). Доходит очередь до «беспечного ангела». Она без мата. Мы с ним уже обнялись, он запрыгнул в борт, я кинул ему бутылку воды, песня дошла до слов «мой друг давал команду братьям, вверх поднимая кулак» – мы с ним одновременно вскидываем руки вверх и смеёмся, хотя внутри совсем тошно.
Ребята в кузове заметно оживились, все радуются, что и у батюшек бывают схожие с ними музыкальные предпочтения)). Старшина рядом со мной, как всегда, шутит какие-то пошлости. Через 10 дней его убьёт прямым попаданием мины. Оба грузовика завели двигатели, включили первую передачу и стали аккуратно выезжать в колею, чтобы не снести нашу маскировку. Максим сидит крайним у борта, смотрит на меня и заново включает песню «беспечный ангел»: «этот парень был из тех, кто просто любит жизнь, любит праздники и громкий смех».
Они едут по колее, а мой телохранитель Монах говорит, что эти зэки были какие-то душевные, особенные. Я невольно отмечаю про себя слово «были». Мы смотрим, как грузовик, проехавший уже метров сто, заворачивает в просеку, поднимаю руку вверх, не надеясь, что заметят, и вижу, как Максим встаёт из кузова на борт и машет мне в ответ. Лес любит тишину и не любит нас, но даже среди его верной пехоты – десятиметровых гигантов-деревьев – есть наши союзники. Они ещё некоторое время затихающим эхом передают нам, что где-то среди них летит «в даль беспечный ангел». Спаси его, Господи, и помилуй.